В общественном сознании прочно закрепился образ Николая Резанова – блестящего дипломата, государственного деятеля, путешественника, героя трагической любовной истории и, между прочим, официального посла России в Японии. Его облик запечатлён в романах, повестях, поэмах и знаменитой рок-опере. А вот Адаму Кирилловичу Лаксману не повезло с посмертным признанием – его сейчас знают только специалисты. Хотя именно Лаксман возглавил первую российскую миссию в Японию, направленную на установление дипломатических отношений. Было это в конце XVII века.
Повод для знакомства
Адам Лаксман появился на свет в 1766 году в семье Эрика (Кирилла) Лаксмана – этнического шведа, поступившего на русскую службу, путешественника и учёного, чья сфера интересов распространялась на химию, ботанику и географию. В ходе одного из своих путешествий Лаксман-старший в 1789-м познакомился в Иркутске с шестью японцами – членами экипажа торгового судна «Синсё-мару», потерпевшего крушение на Алеутских островах и впоследствии доставленных в Сибирь. Кирилл Густавович сдружился с их капитаном Дайкокуя Кодаю и предложил использовать ситуацию с потерпевшими кораблекрушение моряками для отправки миссии в Японию. Тема такого посольства на тот момент как раз назрела – россияне осваивали открытые ими ранее Курильские острова и хотели разграничить сферы влияния с японским государством. Кроме того, сибирских купцов интересовал японский рынок.
Лаксман свозил Кодаю в Санкт-Петербург и добился аудиенции у самой Екатерины II. Императрица взялась посодействовать возвращению японцев на родину и 13 сентября 1791 года подписала указ «Об установлении торговых сношений с Япониею». На должность руководителя посольства Кирилл Густавович пролоббировал своего сына – 26-летнего поручика Адама. Ведь к тому моменту Лаксман-младший уже несколько лет занимал должность исправника «у чёрта на куличках» – в городке Гижигинск на севере Охотского моря и имел опыт плавания по нему. В своё распоряжение Адам Кириллович получил бригантину «Святая Екатерина». Капитаном судна был назначен штурман Василий Ловцов, начальник порта Охотска.
13 сентября 1792 года «Святая Екатерина» вышла из Охотска. На борту её были 42 человека: экипаж, солдаты, члены посольства и возвращаемые на родину японцы, плакавшие от радости, как дети. 6 октября корабль миновал пролив между Итурупом и Кунаширом (впоследствии Василий Головнин назвал его проливом Екатерины). Ещё через три дня судно бросило якорь в заливе Нэмуро на востоке самого северного японского острова Эдзо (ныне Хоккайдо). Там Лаксман встретился с местным японским чиновником, принявшим его весьма ласково. 12 октября россиянин направил письмо Митихиро – главе местного княжества Мацумаэ. Адам Кириллович прекрасно понимал, что миссия ему предстоит трудная – Япония уже полтора столетия проводила политику самоизоляции, исключавшую доступ в страну европейцев.
17 ноября Лаксман, трое японцев и некоторые другие члены экипажа перебрались жить в специально построенные для них на берегу помещения; на бригантине остался лишь ежемесячно сменяемый караул. Чиновники, не препятствуя экскурсиям россиян по прибрежной области, запретили им торговать с местным населением. Впрочем, обмен подарками не возбранялся. 13 декабря Лаксман встретился с чиновником Судзуки Кумадзо и врачом Като Кэнго Киотоси, прибывшими из столицы Мацумаэ. Они сообщили, что местный владетель не уполномочен решать столь важный вопрос, как приём российского посольства, и решил снестись с сегуном в Эдо (Токио).
Впоследствии приезжали и другие японские чиновники; стороны активно общались, пытаясь вытянуть друг из друга побольше информации. Японцев в особенности интересовали технологии россиян. «…Японцы были весьма прилежны и трудолюбивы, не оставили наше судно, чтобы не сделать ему модели, и для оснастки просили человека, почему и был посылаем квартирмейстер, сняли чертёж с окталу (октант, морской навигационный инструмент, использовавшийся для определения широты судна в открытом море. – Авт.), даже с находившегося при мне токарного станка и с инструментов деревянные лекала», – делился Лаксман.
Адам Лаксман. Рисунок японского художника
Оттаяв, японцы признавались, что общение с реальными россиянами разбило бытовавшие в их среде стереотипы о жестоких «северных варварах». А чиновник Танабэ Ясудзо доверительно поделился, что известие о российском посольстве очень не понравится голландцам – Нидерланды были на тот момент единственной европейской державой, сохранившей право на торговлю с Японией.
Нэмуро – Хакодате – Матмай
Руководство сёгуната долго не могло решить, что делать с посольством. Власти Эдзо получили поручение задержать русский корабль в Нэмуро, при этом обеспечив членов экипажа продовольствием. А пока россияне занимались составлением карты северо-восточной части побережья Эдзо, осмотром окрестностей, изучением культуры японцев и коренного народа айнов (они же – «мохнатые курильцы»).
К слову, Лаксман среди прочего выяснил, что незадолго до того, в 1789 году на курильском острове Кунашир, где японцы завели свои фактории, айны подняли восстание против этих пришельцев. Причиной послужила жестокая эксплуатация айнов японскими торговцами из княжества Мацумаэ. Айнов истощали непосильными работами, спаивали спиртным и отбирали у них женщин. Когда чаша терпения переполнилась, айны Кунашира напали на японские фактории, убивая управляющих, переводчиков и сторожей. Вскоре волнения перекинулись и на Менаси (северо-восток Хоккайдо), где к восставшим присоединились и тамошние айны. Узнав о бунте, власти княжества Мацумаэ снарядили карательный отряд, состоявший из самых жестоких самураев. Они подавили восстание и, выявив 37 зачинщиков, предали их казни…
30 апреля россиянам доставили официальное послание – хозяева выражали желание, чтобы Лаксман прибыл в город Мацумаэ (россияне его называли Матмай). При этом удалось договориться, что бригантина может проследовать до ближайшего к Матмаю порта Хакодате. В силу разного рода проволочек «Святая Екатерина» покинула Нэмуро только 4 июня 1793 года; месяц спустя она достигла Хакодате. «В начале 4 часу приезжал к нам на судно дайгван, или города начальник, которой после ласкового приветствия вызвался, что имеет повеление для вспомоществования во всем от нас требуемом своим пособием, почему и возвратясь выслал из города до 30 больших лодок, чтоб вели наше судно буксиром в гавань. На судне же оставил караул из 4 человек служителей с одним чиновником, за коим как и за начальником по отличности находился копьеносец. В рассуждении, чтоб не имели беспокойства от великого множества народу, вокруг судна в лодках разъезжающего, кои любопытства ради нередко, к судну приставая, просили о дозволении им взойтить, но были весьма от находящихся приставленных имеющимися у них железными палочками провожаемы, даже бросали в народ поленьями и, съезжая с судна в караульном елботе, били людей без всякой пощады, отганивая их далее», – записал начальник экспедиции в своём путевом журнале.
Через неделю Лаксман и двое возвращаемых на родину японцев (третий незадолго до того умер от цинги) направились в Матмай в сопровождении чиновников на предоставленных лошадях и в норимоно (разновидности паланкина), останавливаясь в предварительно подготовленных для ночлега домах. В Матмае их поселили со всеми удобствами в точно таком же «русском доме». 17 июля Лаксман в усадьбе Хамаясики встретился с японскими чиновниками и ещё раз изложил суть порученного ему дела: установить от лица России дипломатические отношения с Японией.
В ответ прибывший из Эдо чиновник передал Лаксману сообщение правительства сёгуната. Гостю напомнили о строгом запрете сношений иностранных государств с Японией – за исключением Голландии. Однако поскольку, по мнению японцев, Лаксман мог этого не знать и проделал сложный путь, ему в порядке исключения позволялось возвратить двух потерпевших крушение подданных микадо и посетить Нагасаки. Это было серьёзной уступкой – именно Нагасаки был единственным портом, где дозволялось бросать якоря голландским судам. Иначе говоря, можно было сделать вывод о том, что японцы не исключают возможности о заведении такой же торговли и с Россией.
Задел для будущих контактов
Находясь в Матмае, Лаксман просил встречи с главой княжества, однако в этом ему было отказано; также он отправил японским учёным письма, ранее переданные ему отцом Кириллом Густавовичем. 19 июля Лаксману сообщили об отказе принять письмо от генерал-губернатора Иркутского наместничества Ивана Пиля – по мнению японских чиновников, раз это послание не содержало их имён, то не им было и адресовано. Адам Кириллович стал возражать, обоснованно указав, что Пиль их имен и званий знать не мог. На следующий день тем не менее уполномоченные выслушали перевод письма Пиля, но заявили о невозможности обсуждения поднятых вопросов в Матмае и о необходимости переноса диалога в Нагасаки, где россияне будут общаться со специальными чиновниками по сношениям с иностранцами.
23 июля Лаксману был вручён «Лист о позволенном ходе в Нангасакскую гавань», содержавший в переводе на русский следующие строки: «Позволяя великороссийскаго государства одному судну иметь вход в гавань Нангасакскую, изъясним уже, что изключая оной, в протчия места иностранным судам приставать возбранно. И повторяя о нетерпимой в нашем государстве вере христианской, дабы по прибытии оной образам слежения и жертвоприношения ни же знаков не было. И во всём, естли какое условие будет, чтоб наступать без противности нашему закону по врученной от нас предписанию. С чем для следования и лист препоручаем Адаму Лаксману».
Японские власти ожидали появления Лаксмана в Нагасаки, однако он туда так и не прибыл. Адам Кириллович счёл, что основная его миссия выполнена: японцев с «Синсё-мару» на родину он доставил, контакты с представителями японского государства завязал, разрешение на их продолжение получил. Лаксман счёл, что немедленное плавание до Нагасаки затянет экспедицию и не принесет быстрого результата. Он предпочёл вернуться, чтобы доложить о достигнутом прогрессе и получить дальнейшие инструкции из Санкт-Петербурга.
26 июля члены экипажа «Святой Екатерины» в сопровождении эскорта покинули Матмай, а 30 июля прибыли в Хакодате. 3 августа Лаксман узнал от сержанта геодезии Егора Туголукова, разумеющего по-японски, о секретной просьбе чиновников из Эдо: передать им копию письма Пиля, что и было исполнено.
Два дня спустя русские перебрались на своё судно, но его отплытию мешал сильный ветер. «Святая Екатерина» отправилась в путь 11 августа. «11 числа поутру в 5 часов приказал господин Ловцов выстрелить из пушки, чтоб таким сигналом известить японцов о нашем выходе; в 6 часов подняли якорь и, распустив паруса, шли с рейду оной гавани в море. В 7 часов нагнал нас в морской лодке матмайской чиновник, которой был послан спросить, зачем выстрелили из пушки и что самое весьма их начальствующим не понравилось. Отвечали: что для ведома их о нашем выходе в море, с чем и возвратился. 15 числа во 2 часу пополудни против 21-го курильского острова видели мы позади нас два следовавших японских судна, которые видя, можно думать было, что посланы для наблюдения нашего ходу и не будем ли где иметь пристанище», – сообщает Лаксман.
На обратном пути экспедиция осмотрела несколько островов Курильской гряды и 8 сентября вернулась в Охотск. Прибыв в Иркутск, Лаксман и Ловцов представили генерал-губернатору Пилю журнал и карту плавания, собранные натуральные вещи, а также переданные японскими чиновниками документы. Их труд не пропал даром – полученное Лаксманом разрешение на посещение Нагасаки стало юридическим основанием для отправления в Японию следующих русских посольств: Н.П. Резанова в 1804-м и Е.В. Путятина в 1853 г. Но это уже совершенно другие истории…
________________________________
Фото: https://nbfnasledie.ru/return-to-russia/ukaz-ekateriny-ii-ob-ustanovlenii-torgovyx-otnoshenij-s-yaponiej/
